?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В.В. был носителем настоящего поэтического дара трансценденции. Его речь, будучи «раскрученная на много слов», отпущенная своим автором в как-бы автономный полет, в некоторый момент достигала высочайшего смыслового горизонта. Это ощущение, которое почти всегда рождалось на его лекциях: вот вроде стандартные слова о процессах, свойствах, характеристиках, и вдруг.. ты как бы уже и не в этом мире.

Ты паришь в другом пространстве, и это не пространство «знаний» - философских, психологических, человековедческих; это пространство Знания, некоторых первооснов жизни, которые и считываются-то уже вовсе не головой. Обнаружить себя в такой ситуации на его лекциях было делом обычным, и это было сродни ощущению от всех прочих талантливых и глубоких лекторов, российских и зарубежных, читающих разные предметы. И не только в психологии. И не только в Университете.


Данная способность трансцендирования – одна из самых высоких и редких. Она разделяет хороших и отличных ораторов от ораторов - великих. Следующий признак высшего мастерства в этой области человеческой практики – дар матричности.
Есть ряд замечательных ораторов, способных отливать речь в готовые, гармоничные формулы, захватывающие чувства и ум с силой подлинной высокой литературы. Это известный эффект великого ритора: у слушателя возникает впечатление, что говорящий не импровизирует, а читает написанный текст, избегая сбивок, лишних, сорных слов и повторений. Совершенным, как будто заранее выстроенным в таком тексте оказывается все: интонации и паузы, движение ритора и его мимика. Использование пространства аудитории и даже работающей схемы звонков и перемен. В этом есть нечто сродни прекрасно отрежиссированному театру, где скурпулезно проиндексированы, продуманы и задействованы все доступные средства художественного влияния на зрителя. А часто – изобретены новые, необычные.


Концентрируясь на речевой составляющей, этот дар, используя понятие Сергея Аверинцева, можно назвать «даром говорить матрицами». Этим он объясняет невероятную силу влияния на толпу слов исторического Христа, теряющуюся в переводах с древнеарамейского на прочие языки. Наличием этого дара у исторического Христа Аверинцев объясняет невероятную силу влияния на толпу слов, произносимых им, насыщенность которых теряется при переводе с древнеарамейского на другие языки. Его речь, реконструированная с языка, не имевшего письменности, представляла собой не прозу, но, скорее, стихоподобные тексты, богатые присловьями и афоризмами, неожиданными меткими эпитетами и пламенными заповедями. Такого рода единицы высказывания и есть языковые матрицы.


Матрица может быть рассмотрена как одна из наиболее глубоких формально-семантическая структур текста. Она отражает как калибр самого произведения, так, нередко, и калибр сознания, творческого статуса его автора, независимо от предметной области, в которой это происходит. Например, по плотности матриц на единицу текста, легко проранжировать стихотворные или, например, философские произведения. У великого поэта или большого философа матрица может встречаться в каждом фрагменте текста, так, что текст будет восприниматься чрезвычайно насыщенным в смысловом и эмоциональном отношении. С другой стороны, у рядового поэта наиболее вдохновенные части его стихотворения содержат матрицы, которые «разбавлены» большим объемом связочного, промежуточного текста.


Фактически, матрица – это текстовый эквивалент творческого озарения созидателя любого культурного артефакта, материальный слепок одного из наиболее неуловимых психических феноменов - интуитивного прозрения. Если речь идет о духовно-религиозном опыте и, соответственно, пророческих, проповеднических, аскетических текстах, то матрица становится эквивалентом Богобщения, трансперсонального переживания, измененного состояния сознания.
Матрицу несложно выделить в языке любого типа – изобразительном (тогда говорят, вот, какой красивый кусочек), музыкальном (какая замечательная фраза), пластическом (какое красивое движение). Наличие хотя бы одной матрицы есть достаточное основание создания произведения на ее основе.


Во многом функция культуры – опознание, выделение и аккумуляция матриц, в каждой из областей науки, искусства, религии, человеческой практики. А функция образования – организация контакта ученика с лучшими, наиболее значимыми из таких матриц и, далее, развитие в нем способности к их собственному порождению. Иными словами, это работа с продуктами мастерского действия и с его процессом, то есть соответствующей психотехнологией.


Субъективно матрица воспринимается творцом как то, что нельзя «выдумать», «сконструировать». Он часто описывает ее как нечто, что ему простоприходит. Причем, в уже «готовом» виде. Автору остается эту матрицу только «записать». О таком событии говорят как об Откровении, прозрении, инсайте; как о диалоге «того» мира с этим, как об окне, через которое иная реальность, инобытие, проливается в этот мир.


В матрице глубокий, приоткрывающий новую реальность смысл, гармонично соединен с афористичной, легко ложащейся на слух, запоминающейся формой. Все в целом оказывается мощно действующим на сознание слушателя, транс-цендирующим его сначала в пространстве эмоции и чувства, затем - в пространстве значения и смысла. А позже – в пространстве поведения, действия и самой жизни.


Редким даром матричности В.В. был наделен сполна. Вспоминается некоторый почти суеверный страх пропустить хоть что-то из произносимого им. Если потеря каких-то составляющих текста в прозаическом высказывании несущественна при сохранении восприятия смысла, то для поэтического высказывания, потеря каждого, даже маленького фрагмента, невосполнима. Отсюда то предельное внимание, которое сохранялось у слушателей на лекциях В.В. – от первого до последнего слова. А также то бережное отношение к конспектам его лекций, которые, кстати, на его занятиях было легко вести в режиме «слово в слово», как будто лектор соизмерял темп своей речи со скоростью твоего собственного восприятия и фиксации. Всегда имел место странный эффект: появляющиеся неспешно слова, часто сопровождаемые длительными паузами, когда в аудитории повисала звенящая, не прерываемая ничем, тишина, помещали в сознание слушателя такой объем информации, что сохранить и не расплескать его можно было, только покинув аудиторию медленно, в тишине и сосредоточенности, отставив на некоторое время студенческие шутки и беготню.


Вот этот самый сократовский стиль, когда невозможно было найти никакого соответствующего печатного слова для закрепления материала лекций, породил феномен «лоскутовских конспектов», которые кропотливо собирались некоторыми из его слушателей, передавались от старших поколений младшим. Сейчас, когда начата работа по воссозданию научного наследия В.В., мы обращаемся к выпускникам Ленинградского – Санкт-Петербургского факультета психологии всех лет, слушателям В.В. на любых других курсах с просьбой передать копии конспектов для восстановления и публикации знаменитого курса лекций по Общей и экспериментальной психологии. Этот Курс является гордостью Питерской психологической школы. Он призван не только послужить мощным введением в предмет для всех российских Универсантов но также, ждет своего перевода на другие языки, с целью глобально представить современную российскую психологию и обогатить соответствующего типа мировые Университетские курсы.
Вспоминаю свое всегдашнее маленькое потрясение от мастерства владения языком В.В.: точность и меткость высказывания, игра созвучных слов, удивительная ясность и упорядоченность предложений, системное построение для каждой группы понятий. Особенно покоряло использование широчайшего словарного диапазона: слова и старые и современные, и научные и обыденные, а порой – к месту - и жаргонные, все это, в дополнение к празднику исследовательской мысли создавало истинный праздник наслаждения живым словом. В.В. рассказывал о словарной работе Солженицына, когда писатель ставил себе задачу выучить наизусть тысячи редких слов из словаря Даля, чтобы обогатить ими свою речь. И здесь эффект соответствия у Мастера знания и бытия проявился сполна: В.В. учил тому, чем, несомненно, владел и сам!


Запомнился кусочек из лекции о том, какой бывает структура «идеальной» ораторской речи: «исповедь-отповедь-проповедь-заповедь». Возможно, такое построение лекций самим В.В. приводило к тому, что ощущение в начале лекции было как от доверительной беседы, в которой тебе сообщили что-то глубоко личное, интимное, что было прожито душой и далось надрывным усилием сердца. В середине лекции тебя проводили через сомнение, анализ, свободную критику всех утверждений с разных точек зрения, их иллюстрацию и проверку на самых разных типах ситуаций, со свободным цитированием утверждений самых разных авторов. И в конце лекции явно ощущалось понимание, куда надо идти, что делать и как жить, энергия для познания мира и изменения своей жизни, в богатстве не только смысловых, но – этических и нравственных ее аспектов.


Порою, лектор излагает простейшие вещи, а слушатели неотрывно и предельно вовлечены в процесс. В.В. говорил: «В основе жизни лежит тепло». Именно это тепло, иначе – жар, заражает слушателя, формируя необходимый фон для восприятия знания. Дар страстности – то, что делало общение с В.В.эмоциональным со-бытием. Его размышления могли показаться кому-то сложными и специфичными, они могли не совпадать с интересами того или иного слушателя. Тогда последний оказывался не причастным к интеллектуальному действу, разворачивающемуся перед ним. Но факт, который едва ли будет отрицать любой, кто когда-нибудь слушал В.В., это то, что еголекции являлись еще и захватывающим эмоциональным театром.


Сила, зрелость и чистота чувств лектора эмоционально вовлекали в обсуждаемый контекст и тогда, в обход интеллекта, слушатель мог внезапно пробиться к интуитивному пониманию обсуждаемых вопросов. Эмоциональность, страсть, которая сопровождает такого рода мастерское действие, весьма специфична: она имеет «нечувственный характер». Подобный феномен обнаруживается в «страстности» святых и подвижников. При этом, например, автор проповеди предельно эмоционален, но – парадоксальным образом - бесстрастен. В терминах Успенского, это использование «высшего эмоционального центра», когда эмоции уже не отражают эгоцентрические устремления личности, но манифестируют эманации самой Истины.


По своему подходу к науке,В.В. был очень далек от ученого-регистратора и систематизатора явлений. Он страстно проживал каждое значение, раскрываемое им для слушателя, а глубинно – и для себя. Иногда он мог остановиться и насытить какое-либо отдельное слово таким эмоциональным содержанием, что слушатель оказывался под переживанием лавины новых смыслов, порожденных привычным понятием. Здесь понятие в устах В.В. начинало приобретать свойства тропа, т.е. изменяло привычное значение, открывая более широкий смысловой контекст, расширявший сознание слушателя. Эта удивительная способность порождать смысловые лавины с использованием знакомых слов была одной из важных составляющих ораторского дара В.В.


Слушая его многие годы, и в аудитории, и дома, а иногда где-нибудь в парке или на берегу залива, я все время играл сам с собой в одну увлекательную игру. Вот В.В. заканчивает преамбулу, где описывает суть какой-нибудь идеи, и задает вопрос: «Вот, Вы, ответьте мне, как Вы думаете?». Знаю, что как в математической формуле, ответ уже есть, надо только придти к нему. «Угадаю или не угадаю?», - спрашиваю я себя и мысленно даю ответ! Знаю, что вопрос – риторический. Это не проверка знаний, не экзамен. Это способ подвести рассуждение собеседника к новому направлению развития. Где там! Это невероятно, но каждый раз поворот мысли в ответе самого В.В. оказывается неожиданным, новым, оригинальным. Все время казалось: вот-вот, будет понятно некое скрытое правило, и ответы можно будет предсказывать. Тщетно. Правила нет.


Это - дар самобытности. Способность увидеть неожиданный ракурс, скрытую грань простого предмета или явления, вызвать удивление и интерес. Одно из свойств Мастера - нелинейность, владение парадоксальной логикой. Видение чудесного в обыденном. Источник такой способности стоит искать по совету Анатолия Арсеньева в мастерской позиции «вненаходимости», владении «диффузным мышлением», когда мастер не привязан к какой-либо идеологической или ментальной системе, но берет ее из бесконечности, работает с ней сколько надо и выпускает в эту бесконечность опять, оставаясь свободным и открытым.


Подобного рода «эвристичность», неизменно проживаемая на лекциях В.В., была лучшим «креативным тренингом» для студентов. Его отличие от традиционных тренингов такого типа состоит в том, что «тренер» сам является подлинным мастером креативности. Он не просто создатель ситуаций и головоломок для своих студентов, остающийся за надежной защитой позиции ведущего группы и часто предпочитающий «не подставляться». Он, наоборот, уверенно и смело демонстрирует «мастерское действие», постоянно показывает применение этой креативности к самым разным контекстам. А, учитывая то, что он постоянно ставит перед аудиторией нелинейные вопросы, иллюстрирует стратегии их решения в опыте других мастеров, уверенно балансирует на грани и за гранью парадокса, аналогичное свойство формируется и у участников такой «группы». Причем, не на уровне, актуально доступном в данный момент студентам, из которых традиционно эта самая креативность «вытаскивается» путем различных хитроумных техник, а на уровне мастерском, к которому студент может никогда и не прийти, замкнувшись в кругу собственных способностей. Здесь происходит запечатление студентом некой, гораздо более высокой творческой структуры. Мастер делает трюк - «прыжок через бесконечность», своей личной силой забрасывая ученика в неведомые для него пока области, где царят логики нелинейных типов и информация уложена в некие мета-мартицы.


Для академического образования значимо, что на лекциях В.В. происходило развитие этого творческого потенциала не на бизнес-задачах и не на задачах «личностного роста». Эта креативность развивалась на материале крупнейших психологических концепций человека и настраивалась на работу по развитию этих концепций. То есть выполняла тем самым наиболее фундаментальную функцию академического учреждения университетского типа – творческое усвоение и развитие научных школ. Отсюда можно с полным правом утверждать: лекции В.В. были не только воплощением и современной реальной жизни Ленинградской - Санкт-Петербургской психологической научной школы, но великой мастерской по ее развитию, школой формирования будущих ее продолжателей и лидеров.


Еще один, свойственный лучшей части современных лекторов дар В.В. – энциклопедичность. Калейдоскоп фактов из разных отраслей психологии, философии, физики, литературы сопровождался использованием разных языков. Он любил рассказывать историю о Пушкине, столь виртуозно владеющим разными «социальными» языками, что для каждого он был понятным и своим. «С денщиками он разговаривал, на денщицком, с царями – на царском. А с женщинами – на женском», - говорил В.В. На его лекциях происходило это замечательное явление – одновременное использование разных языков, перевод излагаемых смыслов с одних на другие так, что каждый из сидящих в аудитории, имел возможность почувствовать, что лектор обращается непосредственно к нему и уяснить сказанное в своей системе понятий. Такая лингвистическая игра нередко приводила к порождению в аудитории некого мета-языка, который носил черты исходного пра-языка, на котором, по-видимому, и был написан исходный корпус ряда духовных артефактов человечества.


В.В. заново раскрывал для своих слушателей языки литературы, философии, науки. А также некоторые из весьма редких и непростых языков, таких, например, как язык пантомимы или язык любви. Эта языковая мистерия вызывала ощущение прикосновения к очень широкому диапазону самых разных субкультур.


В терминах Сергея Рубинштейна, слушатель оказывался интуитивно сопричастен созерцанию системы Человек-Мир. Хаос, Космос и Теос на мгновение приоткрывали свои двери и, исчезая, оставляли в ладонях слушателя слепки своих форм. В.В. всегда начинал свои курсы с анализа трактата Аристотеля «О душе». Задав, таким образом, вертикаль и горизонталь психологического познания, он держал ее все последующее время своего курса, мгновенно восстанавливая ее в душах и умах разношерстных, принесших в класс самые разные состояния, слушателей. При этом, он придавал большее значение пониманию, чем многочтению. Он говорил, что начитавшийся чужих мыслей, но не имеющий собственного рассуждения, подобен ослу, груженому книгами. То самое, гурджиевское понимание, функция гармоничной интеграции знаний человека и строя его жизни – вот, что является целью познавательного процесса. Иначе говоря, в этом реализуется идея развития, эволюции, которое есть результат двух равно-значимых процессов: об-разования и вос-питания. Когда одно упускается в ущерб другому, это деформирует процессы эволюции личности. В личности В.В. образователь и воспитатель счастливо соединились, порождая искомый результат – понимание. Понимание есть великая тайна эволюции человека. В.В. не уставал подчеркивать: «Самое непонятное, что есть в психике, это то, что понимание все же происходит».


Одним из наиболее значимых даров В.В., как университетского преподавателя является интеллигентность. Интеллигентность – это этическое отношение к человеку. Его смысл в том, что один человек видит в другом человеке Образ Божий, нечто, что имеет ценность по происхождению, а не по заслугам: «не по хорошу мил, а по милу хорош», - вот внутренний пафос интеллигентности. Интеллигентность это тотальное внутреннее дворянство, когда сэра, графа, князя и дворянина ты видишь в любом и относишься к этому любому, подобающе его титулу. Интеллигентность – это такое отношение к другому, когда он всегда только цель и не может стать средством для достижения любой другой, «высшей» цели.


Санкт-Петербургская культурная традиция это изначальное царство феномена интеллигентности, который является неким культурно-исторический архетипом питерской ментальности, ее всемирной «визитной карточкой». То, что В.В. всегда обращался к своим ученикам только на Вы, как и его учитель Л.М. к нему самому, это только внешнее выражение интеллигентности. Ее внутренне содержание – отношениек собеседнику как к тайне, независимо от его образовательного, социального или возрастного статуса. Нельзя быть интеллигентным выборочно и «по правилам». Интеллигентность не лимитирована моральной нормой, психическим или физическим состоянием. Нельзя перестать быть интеллигентным потому, что ты занят, болен или раздражен; потому что у тебя личное горе или важные гости. Интеллигентность нельзя проявлять выборочно: она либо есть, либо ее нет. Она управляется высшей нравственной нормой, которая по своей сути – инвариант. Она не зависит от бурь внешнего мира. Это –неделимое ядро личности. Формирование этого ядра – не менее важная задача и цель академического Университетского образования, чем расширение сознания и личностный рост. Известно, что духовность бывает положительного и отрицательного знака (Владимир Ганзен, Андрей Гостев). Можно сэволюционировать в духовность отрицательного знака и стать «черным мастером», носителем «демонической духовности». А можно развиваться в направлении духовности «благодатной». Точка водораздела – нравственный закон. Его внешний, социальный эквивалент и есть интеллигентность. Современная образовательная система перестанет плодить «злых гениев», вырождающихся далее в разрушителей общества и цивилизации тогда, когда осознает и учтет эту разницу. А значит, выдвинет, пропустит на ставку Учителей тех, кто является носителем этого самого нравственного дара интеллигентности.

Profile

Теофания, Мурея, Опуноху
krugosvetka_spb
Кругосветка "Благовестие"
Поддержите наш проект!

Tags

Latest Month

October 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
Powered by LiveJournal.com